ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

/   ОНЛАЙН-ЖУРНАЛ КОРОТКИХ РАССКАЗОВ ЗАРУБЕЖНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ   /

 

 

СТРАНИЦЫ:             I             II             III             IV             V             VI             VII            VIII             IX            X            XI            XII            XIII            XIV            XV

 

 

 

 

   

«Слух об Ангелах»

 

 

 

 

Слух об Ангелах

 

 

Проиллюстрировано: Trefle Rouge

 

 

#ФЭНТЕЗИ     #ИСТОРИЧЕСКИЕ

 

 

Часы   Время на чтение: 32 минут

 

 

 

 

 

Фантастический роман, действие которого происходит в период пыльной бури на американском Среднем Западе. Подросток уходит с заброшенной фермы своего отца, чтобы следовать за другими путешественниками, направляющимися на запад, где ходят слухи об ангелах.


Автор: Дейл Бейли

 

 





Он лежал беспокойно в темноте, словно мальчишка на краю пропасти зрелости или мужчина, только что нырнувший с другой стороны, он не мог сказать точно, и, возможно, это не имело значения. Перемены тревожили его: змея, сбрасывающая свою кожу, саранча, сдирающая свою шелуху. Ему было всего пятнадцать лет. В то лето урожай на полях увял, и свирепые ветры скребли землю, раскачивая старый дом до самых его стропил. Отец его отца заложил ее основу и возделывал богатые прерии с первой же огромной волной фермеров, устремившейся на запад, и она, в свою очередь, пришла к отцу мальчика. Когда-нибудь, думал он, она достанется ему, сироте без матери, единственному сыну единственного сына.





Это был сезон тайн. День за днем по изрытой колеями дороге, которая тянулась всего в двухстах ярдах от двери мальчика, медленно текла человеческая волна, подгоняемая одновременно надеждой и отчаянием. Перед ними Калифорния и мечта о лучшей жизни, за ними засуха и разруха. Иногда незнакомые люди задерживались, чтобы поговорить с его отцом. - Ты тоже можешь пойти, - сказали они ему. Земля уже вся выдохлась. Здесь нет ничего, кроме отходов . Его отец просто засунул большие пальцы за подтяжки, откашлялся и сплюнул в пыль. - Идем на Запад , - шептали они тогда, и странный свет озарял их лица.,мы слышим слухи о том, что—





- Чепуха, - сказал старик, возвращаясь к своим полям. Но мальчик замешкался, словно прикованный к месту. Это были странные рассказы, которые он слышал. Он не мог их поддержать. Он был слишком большим сыном своего отца. И все же они не давали ему покоя и завораживали его, и теперь, когда ветер швырял пыль в его окно и он проваливался в сон, его грезящий разум снова поднимал их.





Его звали Том Карвер.





Слухи об ангелах сотрясали воздух.





В тот день, когда Том ушел из дома, его ноги решили за него.





Это было не то, что он планировал, не то, что он хотел бы сказать, хотя в это странное время года—третий год засухи—кто может сказать наверняка, что кто-то хочет? В первый же год кукуруза принесла скудный урожай. На второй год снопы становились хрустящими и коричневыми, а если убрать уши, то зерна становились скудными и чахлыми. На третьем курсе—





На третий год-катастрофа. Солнце опалило землю до полной покорности. Огромные клубы клубящейся пыли неслись с севера, такие густые, что человек, оказавшийся снаружи без маски, вполне мог задохнуться. В апреле пришли бури. В мае, в июне, в июле. Когда буря утихала, песок снимал каждую поверхность; можно было провести пальцем по столешнице и разгадать свое имя. Мальчик и его отец вышли на поля с голыми стеблями, запутавшимися в высохших руинах на равнине. Отец мальчика присел на корточки, чтобы крошить сухую землю между пальцами. Он пнул ногой сломанные стебли.Он выругался, и Том, который никогда не слышал, как ругается его отец, вздрогнул, как иногда вздрагивал от тишины, царившей в этом доме.





Па, том называл его просто па.:





Упрямый и изможденный, с бледными оценивающими глазами, сломанным в драке носом, который никогда не был должным образом установлен (до времени Тома, хотя не так трудно представить), и большими руками, мозолистыми от труда, его костяшки были покрыты шрамами от борьбы с непокорным, подержанным трактором, против которого он лелеял вечную обиду, так как он купил его где-то (Том никогда не знал, где), ездил на нем домой в сумерках, изрыгая синий дым в зеленое вечернее небо десятилетие назад.Он был человеком обиды, отец Тома, обиды на трактор, на небо, когда оно сдерживало дождь, и когда оно изливало потоп, обиды на саму землю.





- Неси воду, - сказал он Тому между пыльными бурями. Помои для свиней. Мотыга в саду. А Том таскал воду, мочил свиней, рыхлил засохший сад, воображая себе мать почти вне досягаемости памяти. С каким-то роковым упрямством отец расчистил трактор и пропахал им мертвые стебли. Почва, которая когда-то была черной и влажной под лопастями, лежала на земле бесплодными бороздами. В середине июля редкий и узкий дождик плевался с неба. На следующий день они снова посеяли семена.Фыркая, трактор тащил ржавый сеялку по мертвой земле, высыпая пригоршни кукурузы из ведер и накрывая их одним гипнотическим движением. В десяти ярдах от них Том ехал на запряженной мулом повозке, нагруженной набитыми до отказа мешками с зерном. Когда ведра опустели, он натянул поводья и спустился вниз, чтобы наполнить их снова. Это была горячая работа. Может быть, никогда и не шел дождь, было так сухо, и они повязали колючие банданы вокруг своих лиц от пыли.Два часа назад они ели под лучами солнца в плоском бесцветном небе, молча прислонившись к повозке и запивая засыпанные песком бутерброды с колбасой остатками мутной воды, которую том выкачал из колодца на жарком рассвете. Жажда сдавила ему горло.





“Ну разве не жарко?- сказал он, опуская на землю холщовый мешок, когда они остановились в следующий раз. Он вскрыл мешок и с грохотом наклонил его над первым ведром. “Ну разве не жарко, пап?





Его отец хмыкнул.





“Пойдем выпьем воды, - сказал том.





- Думаю, мы сначала закончим это поле.





Прищурившись, том оглядел прерию. Он провел рукой по лбу, затем стянул бандану вниз по шее. Еще пять или шесть человек проходят мимо его расчетов, еще час работы. Там было как в печке. Мулы стояли, потея от жары. С таким же успехом они могли бы закапывать камни, если бы это принесло хоть какую-то пользу.





“Нам нужно напоить мулов, - сказал он, хотя знал, что у мулов есть еще час работы.





Его отец ничего не сказал, просто сидел на работающем на холостом ходу тракторе и смотрел через поле на линию забора. Перемены беспокоили Тома: змеи и саранча, сбрасывающие шелуху прежней жизни. Теперь ему было пятнадцать.





Пятнадцать. И то, что он сделал дальше, он сделал не задумываясь. - Он двинулся вперед. Вот так все просто и началось—он зашагал-с нескольких шагов по дорожке между только что посаженными рядами кукурузы. Он просто шел пешком. Трактор дал задний ход, когда его отец включил передачу. Дом, далекий на фоне огромного свода неба, приближался: силуэт, отчеканенный безразмерно и Черно на горизонте; модель, игрушка;наконец-то появился дом, единственный дом, который он когда-либо знал: сломанный забор и заброшенный сарай, где свиньи пустили корни в бесплодную землю, ржавый насос, где он наклонился к рычагу, пока наконец труба не закашлялась, прочистила горло и выплюнула струю воды. Оттуда вытекал ржавый ручей. Том плеснул себе в лицо водой. Он сделал большой глоток из сложенных чашечкой ладоней, потом еще один. Наконец, обессилев, он двинулся вперед.Ноги сами понесли его вниз по засушливой дороге к дороге, и без всякой мысли, но с каким-то отдаленным осознанием того, что его ботинки шаркают по пыли и шороху высохших сорняков, которые росли у дороги, и отдаленному ворчанию трактора, наконец затихающему позади него, том повернул на Запад.





Тишина прерии окутала его с головой. Некоторое время спустя—как долго, том сказать не мог—позади него послышался приглушенный рокот мотора. Мимо пронесся потрепанный грузовик, его груз хлестал под ребристым брезентом. Том вскочил, пробираясь вглубь лабиринта изношенной мебели, ящиков и пахнущих нафталином картонных коробок. Солнечный свет заливал полог сумеречным сиянием, и когда над головой трепетал холст, он впервые задумался о том, что же он натворил.





Если ты не будешь осторожен, то можешь просто уйти из своей жизни.





Желудок Тома проснулся раньше, чем он сам. Насыщенные ароматы наполняли воздух-кукурузный хлеб, соленая свинина, кипящая в бобах Пинто— - и его сонный разум вызвал мимолетный образ матери, всего лишь тень на пороге воспоминаний. В следующее мгновение он насторожился, или почти насторожился, спина его резко дернулась и заболела от Расколотых досок кузова грузовика. Он подумал о своем отце, поджигающем старый трактор, и задался вопросом, к какой цели привели его ноги.





Голод змеей тащил его по лабиринту. Он перелез через задний борт и спрыгнул на землю. Где-то незримо вспыхнул огонь, бронзировав борт соседнего грузовика, тоже набитого колеблющейся массой домашней утвари. В мерцающем переулке между ними—том мог бы вытянуть руки и упереться ладонями в любую из машин-он мельком увидел временный лагерь: два или три фургона и в полтора раза больше потрепанных грузовиков и легковых автомобилей, припаркованных нос к носу среди рассеянной рощи высоких тополей и дубов.В грубом круге между ними горстка детей гонялась друг за другом в какой-то игре, не поддающейся взрослой логике, их крики порхали в темноте. Их отцы тут и там ходили кругами, тощие и мрачные, выглядывая из-под шляп, когда они вытаскивали палочки из пыли или курили самокрутки.





Том не шевельнулся. Он просто стоял в тени, всматриваясь в длину сужающейся дорожки и прикидывая, как бы раздобыть немного бобов и кукурузного хлеба, чтобы успокоить свой желудок. Он не видел мальчика—ему было не больше пяти или шести лет—пока не услышал сдерживаемый всплеск мочи-он почувствовал ее резкий запах—прямо в тени на другом конце переулка. Том съежился в темноте. Он мог бы пройти незамеченным, если бы его пятка не зацепилась за корень, отчего он с глухим стуком врезался в грузовик.Ручей мальчика резко остановился, когда он широко раскрытыми глазами посмотрел на Тома в узком переулке между грузовиками. Потом он отшатнулся, все еще расстегивая ширинку, и закричал: "мамочка, там сзади мужчина, там мужчина!—”





Стук ложки и кастрюли, шорох юбок, измученный голос: "Ну, что ты там несешь, Чарльз?—”





- Там есть один человек.—”





Спокойно: "там никого нет. Ты просто сам себя напугал, вот и все—”





- Там есть один человек.—”





Том мог бы тогда убежать, но он не мог заставить себя пошевелиться, скованный паникой—мальчик не переставал кричать—и голодом. Через секунду такая возможность была упущена. В узком пространстве между грузовиками маячила тень женщины,ее растрепавшиеся волосы и худое лицо были наполовину освещены невидимым огнем. - Видишь, там вообще ничего нет, - говорила она, а потом ее взгляд упал на Тома. - Понятно, - сказала она и спокойно обратилась к Чарльзу: - пойди приведи своего отца.





Мальчик стоял там, не двигаясь.





“Я сказала, приведи своего отца, - рявкнула женщина, и на этот раз мальчик метнулся в Круг света. Они просто стояли вдвоем, том и женщина, она - в своем конце переулка, он-в своем. Наконец, он поднял слюну, чтобы заговорить. “Меня зовут Том, мэм. Том Карвер. Я не хочу ничего плохого. Я просто проголодался, вот и все.





- Мы все голодны, не так ли, том Карвер, - сказала она, и он увидел правду в ее лице, в ее тонких губах и в костлявой орбите единственного видимого глаза, в остром выступе скулы, окаймленной пламенем.





“Ты думаешь, что найдешь здесь что-нибудь съестное?





Он ничего не сказал.





- А теперь отвечай.





И тут Том увидел, как мужчина, стоявший у нее за спиной, вышел из света и положил руку ей на плечо. - Довольно, Лили,-сказал он, крупный мужчина, шести футов, может быть, шести футов одного дюйма, грузный. - Ты возвращаешься к костру, - сказал он, - Чарли ждет. - и тут же вся свирепость покинула эту женщину, как внезапно обрывается ветер с развевающейся простыни, оставляя ее вялой на веревке. И Том увидел кое—что еще-возможно, это было первое настоящее озарение в его взрослой жизни.Он видел ее свирепость такой, какой она была на самом деле: страх оказаться здесь, на дороге, под небом, без крыши над головой, которую можно было бы назвать своей. Ужас за свою семью, за человека, которого она любила, и за сына, которого, возможно, страстно желала, только чтобы увидеть, как все это рассыплется в прах.





Женщина-Лили - сделала так, как сказал мужчина. Когда она отвернулась, свет упал на ее лицо. Она была моложе, чем думал том, красивее и утомлена. Он не думал, что когда-либо видел кого-то, кто выглядел бы настолько усталым.





Мужчина прислонился к соседнему пикапу, упершись пяткой ботинка в подножку. Он отвел взгляд, как будто том вообще его не интересовал. Достав сигарету из-за уха, он чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и молча закурил. Том чувствовал запах дыма в мерцающем желтом свете.





“Я видел тебя там, на дороге, - наконец сказал мужчина. “Ты подцепил попутку в кузове грузовика?





“Утвердительный ответ.





- Да, сэр.





“Да, сэр, - ответил том.





“А как тебя зовут?





- Том Карвер, сэр.





- Ты убежал, том?





- Да, сэр.





“Ну и зачем же ты это сделал?





“Я не знаю, - сказал он. Но то, о чем он думал, были ангелы. Слухи об ангелах-к Западу, всегда к западу, сразу за ближайшим изгибом земли-просачивались обратно, шепот за шепотом, вниз по длинной миграционной дуге континента.





"Чепуха", - мысленно сказал отец мальчика.





Мужчина фыркнул от смеха. - Он затянулся сигаретой. Сияющая вишня бросила в рельеф резкие черты лица: глубоко посаженные глаза, подбородок голубой с щетиной. - Ну, черт возьми, сынок, да и кому это нужно?- Он покачал головой и снова фыркнул от смеха, фаталистического, но не злого.





- В наши дни на дорогах не так уж много благотворительности. Должно быть, ты уже умираешь с голоду.





- Голос Тома надломился. Он ненавидел себя за это. - Да, сэр.





“Ты что-то задумал украсть?





- Папа научил меня кое-чему получше.





Мужчина вздохнул и выпрямился. Он выпустил из ноздрей струю дыма и затушил сигарету под сапогом. “Ну, я думаю, что мы все равно можем обойтись без миски бобов, - сказал он. “Да ладно тебе.





Женщина была в ярости. Она с грохотом и возмущенным молчанием зачерпнула бобы Тома в треснувшую фарфоровую миску, но мужчина—его звали Фрэнк Овертон—казалось, ничего не заметил. Он прислонился к крылу грузовика и положил в рот ложку бобов, глядя в темнеющий круг, где дети в последнее время начали возвращаться к своим родителям, к своей скудной еде и сну. Но Чарли не спал. Он съежился под одеялом и уставился на Тома широко раскрытыми глазами, сжимая в кулаке потускневшую серебряную цепочку.





Женщина—том полагал, что ему следует думать о ней как о миссис Овертон-сидела рядом с мальчиком, гладила его по голове и убаюкивала. Женщина даже не взглянула на Тома. Она свернулась калачиком на спине мальчика и через некоторое время тоже заснула. В кронах тополей запуталась тонкая полоска лунного ногтя.





Овертон вытер посуду тряпкой и сложил ее в кабину грузовика. Потом он снова занял свое место у каминной решетки и закурил.





Он не смотрел на Тома, но и не обращал на него внимания.





Наконец том набрался храбрости, чтобы заговорить. “А куда вы направляетесь?





Овертон не спеша ответил: - На Запад, - сказал он наконец.





- Все едут на Запад.





“Больше мне некуда идти.





“Тебя что, работа ждет?





Овертон рассмеялся, не глядя на него. “Нет. Может быть, собирал горох.





После этого том замолчал. Он подошел поближе к догорающему костру. Ему хотелось лечь, но он боялся. Луна выплыла из-за деревьев и поднялась по небесной лестнице. Наконец том вытянулся во весь рост. Овертон ничего не ответил.





Том долго лежал без сна, глядя на пламя и думая о папе, гадая, тоже ли он не спал в эту первую ночь с сыном, уходя в пылающий полдень, гадая также, Когда же он бросит ферму—или когда—нибудь бросит-и поплывет на Запад, еще одна рябь в этом безжалостном потоке, несущемся над прериями. Где-то в ночи он задремал, и Фрэнк Овертон набросил на него грубое шерстяное одеяло. Вот так, свернувшись калачиком у костра, том был похож на ребенка, а не на человека, которым он хотел стать.





Овертон ткнул Тома носком ботинка в серый рассвет, и тот проснулся. Он вынырнул из сна о своей матери: ее голос был мягким контрастом к огрубевшим от работы рукам, не более того. На самом деле это совсем не сон, подумал он, потягивая чашку крепкого кофе, который миссис Овертон вскипятила и растерла—все еще гремя от невысказанной ярости—над огнем. Вот и весь завтрак, кофе—даже Чарли выпил немного. Что же касается Тома, то Овертон протянул ему чашку без всякого выражения, как будто делал это уже тысячу раз в прошлом.





Лагеря постепенно разбивались вокруг них. Люди собирались, жались к лошадям, чтобы обменять мешок сушеных бобов здесь, мешок муки там, все, что можно было лучше всего сэкономить на то, что было наиболее необходимо. Дети снова бросились бежать через хаос, но Чарли прижался к матери, пристально глядя на Тома, всегда настороже. Одна за другой семьи уходили, прыгая через деревья в поле за ними и, наконец, на узкую тропинку, которая переходила в дорогу.





Но Овертон, похоже, никуда не торопился. Он выпил вторую чашку густого кофе и молча курил, пока его жена собирала лагерь, хлопая кастрюлями и гремя ложками. Затем он принялся укладывать их вещи в кузов грузовика. Том подтащил к нему коробки. Овертон закрепил каждый из них среди мебели и картонных коробок, которые он связал там давным—давно—мальчик не мог догадаться, как давно, - когда ветер, пыль и засуха украли его средства к существованию, заставив его отправиться в эту донкихотскую Одиссею через континент, где разговоры о работе и Ангелах дрейфовали вяло, навсегда неосуществленные.





- Спасибо, - сказал им том, закончив работу. - Прости, если я тебя напугал. Я никогда ничего не собиралась красть.





“Я думаю, мы могли бы обойтись без миски бобов, - сказал Овертон.





Вот и все.





Том отвернулся и зашагал обратно к дороге. Он чувствовал, что Чарли смотрит ему вслед, пока он не повернул на Запад. Солнце обожгло его, а ведь еще не было и десяти часов. Грузовик Овертона с грохотом ожил, его пружины жалобно заскрипели, когда он выехал из поля на дорогу. Том отошел в сторону, чтобы пропустить его. Она резко остановилась рядом с ним.





“Ты умеешь водить машину?- Сказал Овертон, упершись локтем в подоконник. Том встретился взглядом с Лили Овертон. В солнечном свете они казались бледно-голубыми. Она отвернулась и уставилась прямо перед собой, сжав губы в тонкую белую линию. Чарли наклонился вперед со своего места между родителями, чтобы посмотреть на мальчика.





“Да, сэр, - ответил том.





Фрэнк Овертон кивнул в сторону кузова грузовика. - Поднимайтесь на борт, - сказал он.





Ритм движения на дороге никогда не менялся. Скрип изношенной подвески, когда грузовик переваливался через каждый новый бугорок. Зловоние пота в кабине, когда солнце взошло на небо и подожгло заляпанный тканью салон. Чарли каждый день жалуется литания: это жарко, и я хочу пить, и больше всего мы уже там ? как будто можно было куда-то добраться, кроме еще одного участка безликой прерии или следующей рощицы тополей.





То, что для Тома было очарованием новизны, для Овертона перешло от скуки во что-то близкое к отчаянию. Каждая миля дороги - та же самая дорога, каждый город-тот же самый город: горстка зданий, очищенных от краски тремя годами гонимого ветром песка, где он останавливался, чтобы заправить грузовик из своего постоянно уменьшающегося запаса наличности, и искал работу там, где сотня людей за последнюю неделю или около того побывали до него. Иногда Овертону везло: кладовщику нужна была дополнительная прислуга, чтобы привести в порядок заднюю комнату, или вдове-дрова, нарубленные и сложенные у двери. Но чаще всего это было не так.Небольшая работа, которую он нашел, в основном оплачивалась бартером. Деньги-когда их можно было получить—были редкой и драгоценной вещью.





Разговоры вокруг костров тоже никогда не менялись—если это вообще можно было назвать разговором. По большей части это было молчание, сдавленное, нечленораздельное молчание людей, у которых не было слов, чтобы выразить свою боль, у которых не было ни дара плакать, ни милости надежды. Ловкие руки сворачивали сигареты, когда нужно было достать табак. Грязные листовки переходили от одного человека к другому, реклама сборщиков персиков в садах Калифорнии, сборщиков гороха, сборщиков яблок, мелкая фермерская работа для людей, которые когда—то сами владели фермами, заброшенными, бесплодными, занесенными пылью-сезонная работа и даже такая возможность.Но ничего постоянного, ничего такого, где человек мог бы пустить корни, построить дом, воспитать семью. Только вечная дорога перед ними.





А иногда, поздно ночью, когда женщины укладывали спать детей и сами погружались в сон, бутылка совершала обход, и разговор становился странным. Они говорят, что ангелы были замечены на Западе, сказал бы один человек, а другой усмехнулся бы, нет никаких ангелов.





"К северу и западу отсюда, - говорил другой человек, - я получил его от своего брата, который получил его от человека в Литтлтоне, который получил его от человека, с которым он работал на ранчо, как будто эта цепь слухов на Среднем Западе была своего рода доказательством или правдой.





Ангелов вообще никогда не было.





Огорченный: я узнал это от человека из Техаса, который узнал это от самого проповедника, и зачем ему было лгать?





Они говорят, они говорят, они говорят. Эта новость пришла из третьих рук, из четвертых, из пятых или даже из более поздних; никто не мог подтвердить ее собственными глазами. Большие крылатые чудовища, говорят они, и они никогда не задерживаются надолго и тем более набожны среди них посланцы от Господаи это не требовало отречения, ибо Бог погиб в пыли, в истерзанной ветром пшенице и в тех грязных листовках, которые трепетали над прерией. - Боже. Бог погиб в их сердцах. Что же касается Овертона, то он держал свой совет при себе, и когда бутылка вернулась, он сделал глоток и закурил новую сигарету, его лицо было бесстрастным, как каменная плита. Том, у которого не было права голоса в этих спорах, парил на периферии круга и с каким-то удивлением слушал мужчин и их тесный спор.





Они поговорили, бутылка опустела, и мужчины разошлись по своим лагерям. Том последовал за Овертоном к их костру. Овертон, казалось, не нуждался во сне. Он курил, прислонившись к грузовику, когда мальчик задремал; он проснулся, когда мальчик проснулся.





“Ты уже нашел то, что искал?” спросил он однажды вечером со своего места у каминной решетки, и когда том не смог—не смог—ответить, он сказал: “Может быть, все дело в ходьбе.- Том все равно понял, что он ни от чего не уходит и, может быть, никогда не уходил: он любил папу единственным способом, который позволял ему старик, сжатой, чахлой любовью, но все равно любовью.Не проходило и ночи, чтобы мальчик не вспоминал о скорбящем старике, сидящем, может быть, за кухонным столом и вычерчивающем масляным светом имена в семейной Библии, которые ни он, ни мальчик не могли прочесть. Не проходило и ночи, чтобы он не гадал, куда его занесли ноги и куда они все еще могут привести его. Ни одной ночи, когда бы он не задумывался о том, в какое будущее он идет, какие голоды ему еще предстоит утолить, какую жажду утолить. Ни одной ночи, когда бы он не смаргивал слезы.





Если он и заметил это, то Фрэнк Овертон не подал виду.





“Мой брат однажды видел ангела, - сказал Овертон как-то вечером. - Вся эта красота убила его.





Но было уже поздно, и тому, возможно, все это только приснилось.





Изрытая колеями тропинка перешла в узкую дорогу. Овертон почти каждый день садился за руль, отсылая Тома к кровати под балдахином, где он лежал на желтом солнышке, покачиваясь от раскачивающегося древнего грузовика. Все чаще и чаще Чарли присоединялся к нему, сжимая в кулаке потускневшую серебряную цепочку.





“А что это такое?- Спросил однажды том.





- Мамино ожерелье, - сказал мальчик, разжимая грязный кулак и показывая спрятанный там медальон. “Она дала его мне, чтобы всегда быть со мной.- Он вскрыл его и протянул тому. В тусклом свете под брезентом трудно было разглядеть фотографию внутри: тень женского лица, невыразительного и серого. Том вернул медальон и сжал его в кулаке мальчика.





“Это прекрасно, - сказал он, откидываясь назад, и мальчик лег рядом с ним, уткнувшись головой в плечо Тома, и они оба задремали на весь день.





Лили это не нравилось—Овертон мог прочесть это по ее сжатым губам (Том тоже мог),—но Чарли не хотел, чтобы все было иначе. - Почему ты ушел из дома, том?- сонно спрашивал он, и Том, сам не зная почему, слишком сонный, чтобы отвечать, мог только пробормотать: “я не знаю”, но папашка вертелся у него во сне, и он чувствовал, как печаль сжимает его сердце, словно кулак. Проснувшись, он присел на корточки у заднего борта, ухватился одной рукой за ближайшую перекладину и оглянулся на все те долгие мили, которые ему пришлось преодолеть. И за что же? Он знал только болезненное недовольство. Тело имело свои собственные императивы, душа-свои недовольства.





Газ стало труднее найти, работать еще тяжелее. Иногда они оставались на мели в течение нескольких дней, прежде чем могли двигаться дальше. Лагерь удваивался в размерах, и том, привыкший к жизни на ферме, чувствовал себя скованно и неуютно. И не только он один: он видел напряжение на лице Лили Овертон. Морщины, окаймлявшие ее рот, стали глубже. Ее редкие улыбки (а для него их не было) становились еще более редкими. Том, чувствуя, что Овертоны теперь прижимаются к нему очень сильно, начал подумывать о том, чтобы двинуться дальше. Он не хотел быть обузой.





И все же что-то удерживало его: Чарли тоже научился ходить. Том видел, что это пугает его мать. Ей было страшно оставаться одной, пока Овертон собирал в лагере бобы, ветчину, бензин и, возможно, пару цыплят в клетках—все, что можно было купить в обмен на другой день. Она испугалась, когда Чарли ускользнул, подхваченный стаями полудиких детей, которые бродили по лагерю.





- Я найду его, - сказал том. “Я буду за ним присматривать.





Это был жаркий, сухой день, и том как раз собирал дрова, когда мальчик исчез. Когда он вернулся, бросив к грузовику охапку хвороста, Лили была в панике, глаза ее были полны слез, штопка болталась забытая в одной руке. Она удивленно подняла глаза, когда он это сказал, и мимолетное выражение—что это было, он не мог сказать—промелькнуло на ее лице. Том позвал мальчика, и так, без единого слова между ними, было решено: он останется.После этого том проводил свои дни в лагере с мальчиком, придумывая игры или придумывая веселые истории о своих товарищах-беженцах (кто знал, что у него внутри было так много слов?) пока Лили занималась своими делами. Они поели в сумерках. Вскоре после этого Чарли засыпал с медальоном в руке. Лили, измученная, почти каждую ночь засыпала рядом с ним.





С наступлением темноты в лагере нарастало напряжение и отчаяние. Давление висело в воздухе, осязаемое, как дым. Теперь мужчины пили с определенной целью—у кого—то всегда была бутылка, - и разговоры становились все более отвратительными. О работе всегда ходили слухи. И всегда мелькали на дороге мимолетные образы ангелов, людей, умерших от красоты и отчаяния. Несколько раз, когда разговор становился все более жарким, Фрэнк Овертон клал руку тому на плечо и вел его обратно в лагерь. Том улегся у догорающих углей, а Овертон занял свое привычное место у крыла грузовика и закурил.





- Расскажи мне об ангеле твоего брата, - попросил однажды том.





- Это был Ангел Смерти, который забрал его, - ответил Овертон, и после этого Том больше ничего не спрашивал.





На следующий день они прошли еще шестьдесят миль. В темноте, за скудной Трапезой из бобов Пинто и кувшинов с водой, Чарли сказал: "Разве у тебя нет матери, том?





“Тишина. Тебе не следует задавать такие вопросы, Чарльз, - сказала Лили Овертон.





- Том не обязан отвечать, если не хочет, Лил, - сказал Овертон. Он отставил в сторону свою миску и начал методично сворачивать сигарету, сминая бумагу, высыпая табачную крошку и скручивая ее большим и указательным пальцами в цилиндр. Он смочил жвачку, запечатал сигарету и сунул ее за ухо. Его глаза блеснули в свете костра.





- Нет, я не возражаю, - сказал том. - Он долго молчал. - У меня была мать, Чарли. Это было очень давно. Я не очень хорошо ее помню.





“А какой она была?





- Ну, - сказал том. Он чувствовал, как кровь пульсирует у него в висках. Он старался вспомнить все, что мог: изгиб ее скулы, прикосновение ее руки, звук ее голоса, когда она читала ему библейские истории перед сном.—





И здесь было что-то новое. Библейская история. Ее звонкий учительский голос (это он уже знал, она когда-то была учительницей) повторял ему эти слова, когда он съежился под грудой одеял, а его дыхание испускало пар в прерии зимней ночью. Масляная лампа отбрасывала тусклые тени по всей комнате. - Ее голос был тверд в черном холоде. И вспоминая (или воображая) все это, Том думал о тех запутанных историях, которые он разматывал для Чарли,—был ли это ее подарок ему, этот расточительный поток слов?—и задумался, где кончаются воспоминания и начинается воображение, и как провести черту между ними.





“Ну, - сказал он, - она была очень красива, моя мать. Она была высокой, у нее были светлые волосы и голубые глаза—точь-в-точь как у твоей матери, - сказал он и через костер, по непонятным ему самому причинам, стал искать эти глаза.





Лили Овертон смотрела на него без всякого выражения.





Теперь, потеплев к своей теме: "она читала мне сказки по ночам.





- А что это за истории, том?





“Библейская история.” Он покопался в своей памяти. - Помните историю о том, как ангел пришел возвестить рождение нашего Господа?





- Мама говорит, что ангелов нет.





- Может быть, это было очень давно.





- Он снова перевел взгляд на Лили Овертон.





“Ну, я никогда их не видел, - заявил Чарли. - А как звали твою мать?





- Оливия, - сказал том. - Но все звали ее Ливи.





“А где же она?





Лили взъерошила волосы Чарли. “По-моему, на сегодня хватит, малыш.





Овертон чиркнул спичкой и поднес огонек к сигарете. - Пусть мальчик говорит, Лил.





Том колебался. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в темное небо. Он посмотрел на Лили, потом на Чарли.





“Она умерла.





Чарли трезво обдумал это предложение. “От чего же она умерла?





- Лихорадка, - сказал Том, но ему показалось, что это ангел смерти забрал ее.





“Может быть, моя мама станет твоей мамой, - сказал Чарли.





Лили Овертон резко откашлялась. “И этого действительно достаточно.- Она сердито посмотрела на мужа. - Отведи его в туалет, Фрэнк. Убедись, что мы не взяли других безбилетников.





Овертон бросил сигарету в огонь. - Пошли, Чарли, - сказал он, поднимаясь на ноги. Вместе они исчезли в тени рядом с грузовиком, мальчик уже возился со своей ширинкой. Лили занялась посудой. Фарфор зазвенел о фарфор. Осколки чаши покатились в огонь. Лили опустила свою уцелевшую сестру. Том разглядел вырезанную на его губе дыру. Он взглянул на нее, и ее губы превратились в глубокую рану на узком лице.





“Зачем тебе понадобилось идти и говорить ему об этом? Смерть и Ангелы. Какие мысли ты пытаешься вбить в голову моему мальчику?





- Мне очень жаль.—”





- А тебе не кажется, что у него и так мало вещей на руках, а ему всего шесть лет, и ему не нужно беспокоиться о смерти своих родителей?





“Я же сказал ... —”





“Я знаю, что ты сказал.





Том уставился на разбитую чашу в углях, уже испачканную сажей.





- Он тебе доверяет, - сказала Лили.





- Это я знаю. Я и не думал ... —”





“Я рада, что не твоя мать,—отрезала Лили, а потом Чарли и его отец большими шагами вернулись на небольшую поляну, где они разбили свой лагерь, и это было так, как будто она и мальчик никогда не разговаривали-как будто его там вообще не было. Она обняла ребенка и, когда он указал на разбитую чашу в огне, только улыбнулась. - Мама попала в аварию, не так ли? А теперь пойдем спать.





В тот вечер том не пошел гулять по лагерю с Овертоном. Вместо этого он лег в постель, а когда на глаза навернулись слезы, повернулся спиной к огню, его мышцы напряглись от усилия сдержать их. Что же касается Лили Овертон, то она наблюдала за ним сквозь пламя костра, где медленно чернели осколки чаши. Жесткая линия его плеч выдавала слезы, но она ничего не делала, чтобы утешить его,—не могла ничего придумать и все равно не хотела утешать. И все же, когда ее сон наконец пришел, он был беспокойным и тревожным.





Никто из них не спал хорошо в ту безлунную ночь. Ни Лили, ни ее сын, которому приснилась смерть собственной матери. Только не Том, который никогда не знал цвета глаз своей матери. И уж точно не Фрэнк Овертон, который поздно вернулся в лагерь, прислонился к грузовику, чтобы в последний раз покурить перед сном, и изучал мальчика своими глубокими мыслями, медленными, как илистые реки, и мечтал, когда вообще мечтал, об ангельском исчислении.





Именно сны гнали Отоновцев, как грезы гнали их предков по бескрайним просторам континента-мечты о лучшей жизни, кошмары о жизни, которую они оставили позади. Все это рухнуло у них в руках, и если спасение мерцало перед ними, как мираж, всегда вне пределов досягаемости, то прошлое всегда настигало их. Столько потерь уже позади. Так много ужаса грядущей утраты, что они закрыли свои сердца от него. Овертон старался не любить этого мальчика, которого он приютил, к добру или к худу, импульсивно и вопреки возражениям своей жены.Лили не позволила себе произнести его имя. Даже любовь Чарли была неистовой, как будто том мог в любой момент исчезнуть, улетучиться, как воздух.





Это были ангелы—их собственные Лучшие ангелы-которые тянули их так далеко, как только могли: отдать тому тепло своего костра, скудную часть их и без того ничтожного пайка, жалкие крохи любви, которая стучала по запечатанным клапанам их внимания. Будущее было загадкой, в которую они всегда погружались, с болью в спине и усталостью в потемневшей от пота одежде, скрываясь от вездесущей пыли.





—Расскажи мне еще о своей матери, - попросил Чарли, и вот, когда они лежали в кузове грузовика, обливаясь потом от жары, Том рассказал ему-о цветах, которые его мать выращивала перед домом, и о огороде, который она возделывала на заднем дворе, о том, как земля расцветала под ее пальцами, принося в мир какую-то редкую красоту.—Расскажи мне истории, которые она тебе рассказывала,-попросил Чарли, сжимая цепочку, и Том вызвал их к жизни в Мертвом воздухе, таинственные истории, почерпнутые не из тех, что мать читала у его изголовья (таких историй не было, а если и были, то он не мог их вспомнить), а скорее из цветных пластинок, вложенных в семейную Библию-качающийся на волнах ковчег, Давид с пращой и ужасный ангел, явившийся возвестить чудесное рождение, которое должно было спасти падший мир.





- Ты веришь в ангелов?- Спросил Чарли.





- Не знаю, - ответил Том, и Чарли заснул.





Грузовик тряхнуло, и груз заскрипел вокруг них. Чарли начал тихонько похрапывать, а Том лежал неподвижно, погруженный в воспоминания о папе и матери, которых его полувосмысленные рассказы вызвали в сумрачном воздухе. Том уже дремал, когда Чарли пошевелился и положил руку ему на грудь, выронив цепочку из раскрытой ладони. Том протянул руку, чтобы поднять его. Он держал его на расстоянии вытянутой руки, наблюдая за тем, как разматывается цепь и медальон вспыхивает в полумраке. Он осторожно выбрался из-под мальчика. Чарли всхлипнул во сне, и том убрал волосы с влажного лба мальчика.Затем он проскользнул к задней двери грузовика и прислонился к деревянным планкам, которые удерживали развевающийся брезент. Когда полуденное солнце осветило его лицо, том открыл медальон. Здесь, на свету, фотография была более четкой. Лили Овертон-редкая и улыбчивая Лили Овертон, которую он никогда раньше не знал и даже представить себе не мог,—смотрела на него изнутри. Он не мог сказать, как долго просидел так, только то, что грузовик, затормозив и съехав с дороги, заставил его снова прийти в себя. Во мраке под потрескавшимся от ветра брезентом Чарли проснулся и пошевелился.





- Том?





- Я здесь, Чарли, - сказал том, большим пальцем закрывая медальон мальчика и засовывая его в карман брюк.





Грузовик дернулся и остановился. Том перемахнул через задний борт в завывающий хаос ветра. Когда он потянулся к Чарли, рядом с ним возник Овертон. “В кабине!- крикнул он, перекрывая шум ветра. - Садись в такси!- Не раздумывая, даже не спросив зачем, том поспешно поставил мальчика перед собой и посадил Чарли в грузовик. Лили Овертон прижалась к пассажирской дверце. Том бросил быстрый взгляд через плечо. Ветер хлестал с востока, гоня перед собой вздымающееся облако черной земли, которое вздымалось на милю к небу. Песок хлестнул Тома по глазам.Он чувствовал его вкус в горле и ноздрях, но все же смотрел на приближающееся облако с каким-то парализованным ужасом. Он мог бы стоять там, пока она не перевернулась на него, если бы Овертон не толкнул его сильно—том ударился головой о дверной косяк—в кабину. Овертон последовал за ним, изо всех сил стараясь захлопнуть дверь от ветра. Грузовик качнуло от удара.





На них обрушилась буря. Мир за окном растворился в темноте. Пальцы ветра царапали щели вокруг окон и дверей. В воздухе кружилась пыль. Полуослепший том натянул бандану на рот и нос. Порошок оседал на его лице и руках, пробираясь внутрь, обжигая глаза и между губами, где на языке ощущался привкус песка. Сдерживаемый запах немытых тел наполнил воздух. Яростный таран ветра завизжал, когда он бросился на грузовик.Чарли заплакал и прижался к тому, уткнувшись лицом в ребра мальчика и сжимая его пальцы до тех пор, пока они не заболели от давления. И через всю эту долгую бурю-пятнадцать минут? - Через час? Казалось, это длилось долго, казалось, целую вечность—медальон горел в кармане Тома, как пылающее сердце.





А потом, так же внезапно, как и началась, гроза утихла сама собой. Один за другим они вываливались наружу. Их взору предстала голая пустошь, серая и плоская, насколько хватало глаз. Алмаз солнечного света сверкнул на металлическом каркасе другого грузовика, примерно в миле отсюда. Иначе-ничего.Глядя на пустошь, том представлял себе папу, упрямо засевающего пустынную землю, которая когда-то была усыпана сочными зелеными стеблями кукурузы, как будто каким-то образом, благодаря слепой решимости, он мог вернуть все это назад: землю, которая увяла у него под ногами, жену, похороненную под обветшалым деревянным крестом на заднем дворе, сына, которого он потерял. Вспомнив об этом, Том потрогал серебряный овал в своем переднем кармане, и комок встал у него в горле.Он стер с глаз пылающий песок и осмотрел обломки грузовика: металл с ямочками и тысячами крошечных ям, покрышки наполовину зарыты в песок, брезент порван и болтается на сломанном рангоуте.





- И что теперь, Фрэнк?- Воскликнула Лили Овертон, повысив голос. “И что теперь?





И Том увидел, как Чарли роется в его кармане в поисках утешения.





Фрэнк Овертон сплюнул коричневую пыль. “Как всегда, лил. Мы идем дальше.





Невесело рассмеявшись, она отвернулась.





Но Чарли был не так уж силен. - Мама, - сказал он, - мой медальон пропал.—”





- О, Чарли, дорогой, - сказала Лили, опускаясь на колени, чтобы посмотреть ему в глаза. Она схватила его за плечи, притянула к себе и стала всматриваться в море пыли, простиравшееся одиноко и ровно, насколько хватало глаз; она представила себе, как ее сын пробирается сквозь ветер, который налетел на них и унес все это—все, что они когда—либо любили и о чем мечтали, - и поняла, что Фрэнк прав: единственное, что ей остается, - это двигаться вперед, в мрачную тайну будущего. А ты пошел дальше. Больше делать было нечего.





А Том? Слушая, он покраснел, зная, что это была его возможность вернуть ожерелье. И все же было в нем что-то такое, что не могло уступить ему, ни сейчас, ни, возможно, никогда, даже этому мальчику, которого он полюбил так, как любил бы брата, которого никогда не имел. Было что-то такое в улыбке Лили Овертон, что-то такое в ее глазах, смотревших на него с крошечного портрета, что давало ему надежду, давало повод продолжать идти по той тропе, которую проложили для него его ноги.





Лили чинила брезент, а Овертон и том чинили лонжерон, который держал его туго натянутым, и Чарли горевал о потере этой единственной драгоценной вещи, которую мать дала ему, чтобы он обнимал ее и утешал долгими ночами в прерии. На небе погас свет. Мимо проползали грузовики, угрюмые люди не улыбались своим колесам, и они не останавливались, чтобы помочь, ибо какая помощь могла быть оказана, когда даже сама земля была лишена убежища? Затем-тяжелая работа по извлечению грузовика из песка. Лили села за руль и прибавила газу.Чарли наблюдал, как мальчик и мужчина заняли места сзади, плечом к металлу, и раскачивали потрепанный автомобиль в его колеях, пока, наконец, они не освободили его.





Том споткнулся и упал на колени, когда она подалась, и вывалился на дорогу, где по утоптанной земле змеились полозья пыли. Фрэнк Овертон рассмеялся и похлопал его по спине. Том вытер пот со лба. Он намотал ожерелье в карман на свои зондирующие пальцы.





К тому времени уже совсем стемнело.





Они разбили лагерь вдвоем, сгрудившись вокруг скудного костра, который Овертон сложил из дров, припасенных им на такой день. Чарли плакал до тех пор, пока не заснул, а мальчик долго лежал без сна, пока огонь не превратился в тлеющие угольки. Когда даже Овертон заснул, он снова достал из кармана серебряную цепочку и туго обмотал ее вокруг руки. Грязным ногтем большого пальца он вскрыл потускневший медальон и, прищурившись, посмотрел на крошечную фотографию, которую мог видеть только мысленным взором. Наконец, убрав медальон, он заснул, не подозревая, что бодрствует не только он.





Лили Овертон, прижавшись к огню и обняв сына за плечи, наблюдала, как он вытаращенными глазами вытаскивает цепочку из кармана. Она видела его тусклое мерцание в свете догорающего костра, знала, что это такое, или, во всяком случае, подозревала, и чувствовала, как через нее проходит нечто более сильное—нечто более странное, чем просто негодование, которое по всем правилам должно было быть ее горем: печаль, глубокая, как реки, что она жила, чтобы увидеть такой мир, в котором есть такие дети.





Лили никогда не говорила об этом, даже с Овертоном. Зачем мальчику понадобился медальон, она не могла сказать, но ее собственный ребенок смотрел на него с таким безграничным обожанием, что она не отказала бы ему в этом свете в другое темное и безнадежное время года. Поэтому она молчала, и когда он в поздние утренние часы вынул медальон, чтобы взглянуть на портрет, который в тлеющих углях не мог видеть, а только воображал, она смотрела на него из-под полуопущенных век и удивлялась. Днем, ради Чарли, ей удавалось сохранить все так, как было между ними—далекое, известное, но Безымянное.





Время текло в вечном ритме дороги-семьдесят пять миль подряд, СТО в хороший день, столько, сколько мог выдержать хрипящий старый грузовик—три дня, четыре, пять, она не могла сказать, сколько именно. Только разговоры людей вокруг их полуночных костров изменились. Теперь ангелы были на каждой губе, заманивая их вперед, и Том снова почувствовал знакомый зуд в ногах. И все же что-то удерживало его, что-то, о чем он не осмеливался говорить вслух даже в своем собственном сознании: ощущение чего-то надвигающегося, как потрескивание воздуха в преддверии бури.Поэтому он не удивился, когда это случилось. Никто из них не был удивлен, во всяком случае по-настоящему: у него было ощущение чего-то давно предопределенного, неотвратимой судьбы, которая все это время неслась к ним.





Для Овертона, сидевшего в тот день за рулем, все началось с того, что движение стало более плотным. Он нагнал грузовик впереди себя, пока они не поползли вперед, капот к бамперу, и машина в миле или больше позади них сократила расстояние. Овертон взглянул на жену, прищурился сквозь дым на ветровое стекло, сделал долгую последнюю затяжку и выбросил сигарету в окно. Вскоре они уже почти не двигались. Вот так все и началось для Тома и Чарли—с долгих, медленных качаний гравитации, когда грузовик затормозил и остановился, пробуждая их к бодрствованию.Они присели на корточки у деревянного заднего борта, щепки впились им в пальцы, и уставились на залитый солнцем полдень: легковые автомобили и грузовики, доверху нагруженные спасенными сотнями сломанных жизней, дюжинами стояли на холостом ходу на утоптанной грунтовой дороге, припаркованные в беспорядке вдоль поросших сорняками обочин или совсем заброшенные в полях за ними. Солнечный свет отражался от металла, запах выхлопных газов висел в воздухе, и там, где должен был быть шум—треск клаксонов, крики расстроенных водителей,—царила жуткая тишина. Мужчины стояли в проеме открытых дверей, глядя на запад, в раскаленное небо.Рядом с ними стояли женщины, прижав руки к глазам. Где-то ребенок снова и снова повторял шепотом, который был слышен во всей этой бесконечной тишине: “что случилось, мама? Что это?” И даже здесь великое переселение почти прекратилось. Пристальные взгляды вскоре уступили место прогулкам: целые семьи, маленькие дети, вцепившиеся в руки своих матерей, все они были молчаливы и зачарованы, пустые лица были обращены к небу, когда они петляли между машинами, полуденное солнце обесцвечивало мир красок. Спешить было некуда-никто не бежал и не кричал вслух.Был только слепой императив, как будто в этом, как и во многих других вещах, у них не было выбора.





Овертон выключил двигатель и встретил Тома и Чарли, когда они обошли грузовик. - В чем дело, том?- сказал мальчик. “А что это такое?





Но том, если и слышал мальчика, то никак не отреагировал. Он только пристально смотрел на горизонт, где темные точки взмывали вверх в фарфоровое небо. "Не может быть, - подумал том, - чтобы это был сын его отца". Но у его ног был свой собственный разум. Овертон, стоя у открытой двери грузовика, взял его за плечо:—





- Том, - сказал он.





—и на мгновение они замерли вот так, мужчина и мальчик. Слова Овертона эхом отозвались в голове Тома— это был Ангел Смерти, который забрал его —и мгновение пустого ужаса охватило его. Чарли обнял его за талию и заплакал. Даже Лили пристально смотрела на него через капот грузовика. И тут ужас прошел.





- Не надо, - сказал Овертон. - Пожалуйста, том, подожди.—”





“Я должна, разве ты не видишь?





- Тогда мы поедем вместе, - сказал Овертон, как будто он знал, что в конце концов все так и будет, и так они и сделали, четверо, пробираясь через лабиринт машин, онемели от непреодолимого желания увидеть это, узнать своими глазами, ангелы смерти или ангелы света, или вообще не ангелы.Другие шли рядом с ними, мужчины и женщины, их лица были измучены заботой, и дети тоже, мальчики на самой грани зрелости (или уже нырнувшие с другой стороны), и девочки, созревающие в полноте своих тел, наконец, молчали, их невыразительные лица были обращены к небу, где все яснее и яснее темные пятна превращались в человеческие фигуры, возносящиеся к небесному своду. Их ботинки шаркали по земле. Их дыхание было затруднено в легких. Их языки облизнули потрескавшиеся губы, и где—то заплакала женщина—нет, две женщины, или три, или больше.Чарли вцепился в руку Тома, когда они двинулись вперед. Овертон и Лили последовали за ним, и какие мысли приходили им в голову—если вообще приходили—никто из них не мог сказать: только безжалостный магнетизм Запада и слепой, белый рев в их головах.





Постепенно рычащий поток машин остался позади. Гул брошенных двигателей стих. Зловоние газа рассеялось. Они вышли в полосу безлесной прерии, продуваемой ветром и жаркой. За ним уже собралась толпа, рваный полумесяц в сотню или больше человек, Том не мог сказать наверняка. Во всяком случае, больше людей, чем он когда-либо видел в одном месте, как будто три, четыре или десять цыганских таборов громоздились друг на друга, все они молчали, все они тупо смотрели вперед.Том пожал плечами, мальчик вцепился ему в ногу, и они расступились, давая ему пройти, пока он наконец не подошел к дальнему краю. Если за этим последовали обертоны, он не знал и не думал беспокоиться.





Они смотрели вверх, все до единого, запрокинув головы с отвисшей челюстью к небу, их лица были пусты, как яйца, очищенные от доброты и человечности, за исключением того, что некоторые из них плакали. За ними-футах в двадцати или тридцати, может быть, больше—огромная расщелина расколола прерию. Том с трудом мог представить себе агонию камня, могучую трещину земли, когда континент разорвал себя на части. Две или три машины с распахнутыми настежь дверцами косо стояли на равнине, где они, должно быть, ударили по тормозам, когда земля раскололась и дорога рухнула в пропасть.





Том мог бы остановиться там—словно чья—то огромная рука прочертила в пыли невидимую линию, за которую мало кто отваживался заходить, - но что-то тянуло его вперед. Он чувствовал, как она бьется у него в груди, этот слепой императив, он чувствовал, как она зудит в его беспокойных ногах. Опустившись на колени, он снял Шарли со своей ноги. Подняв глаза, он увидел, что Овертоны приблизились к нему вплотную.





- А теперь иди к своей матери, Чарли, - сказал он, и мальчик схватил его и крепко прижал к себе.





- Я не буду, - всхлипнул он. - И ты тоже, - снова прозвучали в голове Тома слова Овертона: это был Ангел Смерти, который забрал его.





- Иди, - сказал том, вставая, чтобы оттолкнуть мальчика.





“Я не отпущу, не позволю тебе уйти.





А Том: "иди, я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, разве ты не видишь?





Мальчик пошатнулся, всхлипывая, и том встал. Он встретился взглядом с бледно-голубыми глазами Лили Овертон и отвернулся, пропасть втянула его внутрь-тридцать футов, двадцать, - и там он остановился, собираясь с духом. Сильный ветер, пахнущий сухим и древним камнем, пронзительно завывал в Холодном сердце планеты. Он расправил брюки на ногах и прижал рубашку, слегка колыхавшуюся на его торсе. Она сорвала с него кепку. Том смотрел, как она кружится в небесах.





И вот теперь, оглядев всю длину расселины, он увидел, как к яме приближаются другие одинокие странники. Некоторые из них бежали назад, в безопасность толпы. Остальные тоже колебались, как и он, и осторожно подкрадывались ближе, шаг за шагом. А третьи—трое, нет, четверо, пятеро, шестеро и даже больше, как они его заворожили и заворожили, - подошли к краю, заколебались и бросились в пропасть. Ветер молча швырнул их в небо, их тела кувыркались в безмолвном апофеозе, все меньше и меньше, пока они не перестали быть людьми вообще, перестали даже быть темными пятнышками на костяном пологе неба.Его рука скользнула в карман и схватила ожерелье. Он ощутил ужасную тяжесть ямы и понял, что каким—то образом—его ноги будут идти своим путем-он стоит на осыпающемся краю пустоты. Ветер обдувал его лицо и рвал одежду, и яростное желание вспыхнуло в нем: выпрыгнуть в кричащий воздух, выйти из этого жесткого, сухого мира и позволить ему унести себя в тайны за его пределами.—





Затем до него донесся голос, женский голос, тонкий и ничтожный в этом пронзительном ветре.—





- Чарли!





Том бросил быстрый взгляд через плечо и увидел, как мальчик вырвался из рук матери и бросился к нему. Он врезался в Тома, схватив его за ногу, и на мгновение тому показалось, что они оба сейчас перевалят через край, больше не привязанные к земле, и навсегда погрузятся в небо. Ужасный образ овладел им-искаженное ужасом лицо Чарли, когда этот холодный воющий ветер вырвал его из цепких пальцев Тома и отправил их кружиться вверх, каждый в свое отдельное небо.То, о чем он думал тогда, было дремать в те ленивые дни в грузовике, с потной головой маленького мальчика на его плече. Он думал только об этом расточительном потоке слов, единственном подарке матери ему, и только о своем даре Чарли, вырванном воображением из цветных пластинок семейной Библии. То, о чем он думал, было ангелами.





Том оттащил мальчика от пропасти—три фута, шесть, десять и больше-и, опустившись перед ним на колени, вытащил медальон. Он вложил ее в раскрытую ладонь Чарли, серебряная цепочка взметнулась вверх на ветру, и маленькие пальчики сомкнулись вокруг нее. Затем, шаг за шагом, ноги Тома Карвера понесли его прочь от бездны, за пределы досягаемости этого визжащего ветра, к ожидающим родителям Чарли. Лили Овертон опустилась на колени, чтобы принять мальчика в свои объятия. Она положила подбородок на его хрупкое плечо и встретилась взглядом с Томом.





- Том, - сказала она.

 

 

 

 

Copyright © Dale Bailey

Вернуться на страницу выбора

К СПИСКУ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДРУГИЕ РАССКАЗЫ:

 

 

 

«Висячая игра»

 

 

 

«Тряпка и кость»

 

 

 

«Читатели чернил Doi Saket»

 

 

 

«О Феях»

 

 

 

«Потерянное наследие»